Жизненные истории о судьбах людей

— Мам, ну ты опять не спишь, — Гена стоял в дверях кухни в старой растянутой футболке, щурясь от света лампы. Светлана вздрогнула, торопливо отодвинула стакан к стене, будто это могло что-то изменить. — Иди ложись, рано ещё, — сказала она, не оборачиваясь.

Родители Дениса паковали чемоданы с таким остервенением, словно за ними гналась стая голодных волков. Контракт в Дубае свалился на отца внезапно, мать, не раздумывая, уволилась из своей гимназии, и теперь вся их жизнь умещалась в три огромных пластиковых кофра.

— Куда делась банка растворимого кофе? — Илья заглянул в навесной шкафчик, переставил шуршащую упаковку с гречкой и недоуменно посмотрел на меня. — Вчера же только новую открыли. Я отложила кухонное полотенце.

— Дашка, ты чеки из аптеки сохранила? — голос отца донесся из глубины коридора, едва я успела переступить порог и поставить на пол две объемные сумки. Ручки больно врезались в ладони, оставив глубокие красные борозды.

— Илья, ты переставил флаконы на моей полке? — Катя стояла в дверях ванной, потрясая стеклянным бутыльком с массивной золотой помпой. — Я просила тысячу раз: ночная сыворотка должна стоять строго справа от тоника.

— Марина, я всё… кажется, это конец, — простонал Олег, трагически закидывая руку на лоб. — Завещание писать не буду, там и оставлять-то особо нечего. Только воды дай попить напоследок… — Олег, у тебя тридцать семь и два!

Елена с силой потерла поясницу, которая давно и настойчиво ныла. Гудели ноги от усталости — шутка ли, с самого раннего утра на ногах, присесть было некогда. В старом родительском доме, пахнущем сухой древесиной, пылью и почему-то отсыревшей штукатуркой, работы оказался непочатый край.

— Я не собираюсь рожать в сорок лет, когда ты наконец-то купишь себе кресло начальника и очередную дорогую иномарку! — Алина со стуком швырнула на мраморную столешницу глянцевый журнал со статьей о планировании беременности.

Марина аккуратно разложила на столе выкройку. Ткань скользила под руками, и женщина привычным движением прижала ее тяжелыми металлическими линейками. Свое небольшое ателье на первом этаже старой кирпичной пятиэтажки она любила больше всего на свете.

Кабинет репродуктолога казался невыносимо светлым. Белые стены, гладкий пластик стола, ослепительно-белый халат Руслана Эдуардовича — все это резало глаза, заставляя Лену жмуриться. Это был пятый протокол.

— Куда ты пойдешь, Нина? Он же тебя на порог не пустит. — Пустит. Там павильон открытый. Прямо на строительном рынке. — Унизит ведь. При людях с землей смешает. — Пусть смешивает. У мамы пролежни пошли.

Глеб жил в аквариуме. Стены из тонированного стекла, выверенная до градуса температура воздуха, рассчитанный до грамма корм, подаваемый точно по расписанию. Роль золотой рыбки его вполне устраивала. На приемах и деловых ужинах он плавно двигался среди

Завод встал во вторник. Просто отключили станки, а мастер цеха вышел к женщинам и развел руками. — Денег нет. Контора банкрот. Расходимся. Татьяна молча сняла рабочий халат. Десять лет на одном месте, и ни выходного пособия, ни извинений.

Маргарита Львовна искренне верила, что любая монотонная работа создана исключительно для людей без фантазии. Сама она фантазией обладала в избытке. Иначе было трудно объяснить тот факт, что обычная девчонка с фабрики сумела стать законной женой Виктора

Ольга прикрыла крышкой сковородку с котлетами и вытерла руки полотенцем. Спина привычно гудела после восьми часов за компьютером в офисе. Хотелось просто налить чаю и посидеть в тишине хотя бы десять минут, пока муж забирает младшую Вику из садика, а старшая, Полина, делает уроки в своей комнате.

— Мам, он сделал предложение. Я перестала тереть и без того до блеска отмытую чугунную сковородку и медленно обернулась. Алине было двадцать четыре, но сейчас, с этим растрёпанным пучком на макушке, в растянутой серой футболке с выцветшим принтом, она выглядела на шестнадцать.

Илья пересчитал смятые купюры. Денег хватало в обрез. Он разложил их на потертой клеенке кухонного стола: две кучки поменьше — на продукты и коммуналку, одна побольше — на лекарства отцу. Отец сидел в инвалидном кресле у окна.

Пластиковый электрический чайник стоял на газовой конфорке. Нижняя его часть уже начала плавиться, оседая на металлическую решетку. Анна молча выключила газ. Сняла испорченный прибор за ручку и опустила в металлическую раковину.

Андрей Кравцов давно перестал смотреть на людей. Не потому что был груб или равнодушен — просто незачем. Люди смотрели на него, и взгляды эти он научился читать без труда. Брезгливость. Жалость. Показная незамеченность.

Андрей работал водителем катафалка уже восемь лет. Люди к этому относились по-разному — кто с уважением, кто с плохо скрытой брезгливостью. Сам он давно перестал обращать внимание. Работа как работа. Люди умирают каждый день, и кто-то должен отвозить их в последний путь достойно.